10 наглядных примеров того, как лихо время меняет наши вкусы и взгляды

Знаете, в чем главный парадокс возраста? В 20 лет мы тратим кучу сил, чтобы впечатлить окружающих, а к 40 готовы на все, чтобы нас просто оставили в покое. Мы меняем шумные компании на душевные посиделки, эмоциональные бури — на надежную гавань, а работу на износ — на спокойные вечера с любимым хобби.

Давайте разберем по полочкам, почему с годами мы так лихо пересматриваем свои взгляды на все: от еды до дружбы. Оказывается, полюбить оливки, перестать быть «удобной девочкой», сказать «прощай» токсичному бывшему и начать ценить пакет с пакетами — это все не только нормально, но и научно обоснованно.

Из приверед превращаемся в гурманов: полюбили оливки и сыр с плесенью

Еда — это прямо идеальный пример того, как мы меняемся с возрастом. Помните, как в 10 лет морщили нос, если мама добавляла в борщ чесночок, а в 20 вылавливали на отдельное блюдечко оливки из солянки? А теперь, став старше, уплетаем и то, и другое за обе щеки. Так вот, это изменение как раз самое предсказуемое и объяснимое — чистая биология! У новорожденных насчитывается несколько десятков тысяч вкусовых рецепторов, но с возрастом их количество сокращается — поэтому, чем старше мы становимся, тем ярче должна быть вкусовая палитра, чтобы почувствовать тот же кайф от еды. Вот нас и начинает тянуть на пряное, острое и соленое.

Ученые говорят, что есть даже некий график, как именно это происходит, прямо по списку! Первыми принимаются чеснок и лук, потом, лет в 25, мы внезапно понимаем, что сыр с плесенью и оливки — это божественно вкусно. Ближе к 30 подтягиваются устрицы и всякие там анчоусы.

Вместо сладкой цветочной туалетной воды все чаще выбираем ароматы позамысловатей

С запахами история такая же, только в сто раз сложнее! Если вкусов мы различаем, по разным классификациям, 7–8, то для восприятия запахов у нас более 400 разных рецепторов. То есть каждый запах, даже самый простой, для мозга — это не одна нота, а целый симфонический оркестр. И вот этот мегасложный механизм с возрастом тоже меняется. У кого не было бабушки, которая обожала жарить рыбу на пахучем масле именно тогда, когда к нам приходили друзья-подружки, и не видела в этом «ничего такого»? Так вот, для бабули это правда был приятный, аппетитный аромат — и все потому, что с возрастом наши нюхательные рецепторы становятся менее чувствительными: им нужно больше «раздражителя», чтобы вообще хоть что-то уловить.

А теперь переходим к парфюмерии. То, что в юности кружило голову яркой, сочной волной, после 40 может ощущаться как приглушенный фон. Цитрусы, свежие травы, легкие цветочные запахи — они просто не «трогают» ослабленные рецепторы так же ярко, как раньше. А вот теплые, глубокие шлейфы — ваниль, амбра, сандал, мускус — вдруг начинают звучать богаче и уютнее. Нам начинают нравиться насыщенные ориентальные и шипровые композиции, потому что наш нос наконец-то научился слышать их сложную симфонию, а не только верхние ноты.

А вот новых исполнителей слушаем все реже

С едой и духами понятно — там виноваты рецепторы. Но что с возрастом мешает нам все так же шерстить чарты в поисках новых мелодии и ритмов? Почему к 40 годам многие из нас начинают считать, что раньше исполнители были лучше, а их песни — более осмысленными? И это при том, что мы когда-то спокойно подпевали строкам про то, как «ее изумрудные брови колосятся под знаком луны». Оказывается, тут замешана самая что ни на есть настоящая нейробиология.

Наш мозг наиболее пластичен и активно формирует эмоциональные связи с музыкой в подростковом возрасте и юности (примерно с 12 до 22 лет) — ученые называют этот феномен «теорией ностальгического пика». В этот период музыка — саундтрек к первому поцелую, выпускному, бунту против родителей, поиску себя. Эти треки буквально «впаиваются» в нейронные сети, связанные с памятью и эмоциями. К 30–35 годам наши музыкальные предпочтения в основном кристаллизуются. После этого мы становимся менее открытыми к радикально новым жанрам, потому что мозг экономит энергию и решает так: «Зачем тратить силы на эксперименты, если старый добрый трек из юности все еще качает дофамин?»

Начинаем больше откладывать, а не тратить, и перестаем верим в «жить здесь и сейчас» как в отличную финансовую стратегию

В молодости деньги вообще ощущаются как что-то бесконечное: легко пришли — легко ушли. Кофе навынос, такси до работы, десятые кроссовки «потому что крутая же коллаборация!», отпуск в кредит, спонтанные покупки «потому что я это заслужила» — и все это воспринимается как абсолютная норма. Кажется, что у старшего поколения просто нет вкуса к жизни. И вдруг — здрасьте — у нас уже тоже появился пакет с пакетами. А наше подростковое «никогда не буду таким же» сводится к тому, что там, где родители говорили «отложим на всякий случай», мы рассуждаем о «диверсификации» и «инвестициях в рост».

И знаете что? Это тоже про физиологию и психологию. В молодости мозг готов «позволить» нам вложиться в акции с высокой волатильностью или в стартап, который собирается раскрутить приятель. А вот в зрелости нервная система требует предсказуемости и безопасности. К тому же появляются взрослые, осязаемые цели: уютный ремонт, стоматолог, детям на обучение. Префронтальная кора головного мозга, которая отвечает за контроль импульсов, созревает к 25 годам — и нам все проще отказываться от спонтанных трат на удовольствия «прямо сейчас» ради чего-то важного, что будет «потом».

Переоцениваем круг друзей, переставая принимать их заморочки как данность

В юности дружба вообще кажется чем-то священным: главное, чтобы были «свои», компания, движ, общие секретики и ощущение, что ты не одинок. Поэтому в 15–20 лет мы часто готовы терпеть очень многое просто ради самого факта дружбы: вечно опаздывает — ну ладно, обесценивает — зато веселая, исчезает на полгода и появляется только когда ей плохо — ничего, подруга же. Мы легко подстраиваемся, жертвуем своими интересами, тащимся туда, куда не хотим, выслушиваем то, что нас ранит, — в общем, изо всех сил стараемся быть хорошим другом.

А потом взрослеешь — и вдруг понимаешь, что дружба не должна выматывать. Как пишет один пользователь интернета: «Мне нравится, когда все легко и просто. Хочу интересного общения и никаких драм. Я рад быть поддерживающим другом и давать советы, если попросят, но я не психотерапевт и не свалка для чьих-то личных проблем. Самое первое качество в друге должно быть таким: с ним приятно проводить время». И в этом, если честно, нет никакой черствости — просто с годами мы наконец понимаем, что дружба должна быть не в ущерб себе, и бережное отношение должно работать в обе стороны. А если кто-то будет заявлять, что у вас «характер испортился», парируйте тем, что ученые называют это теорией социоэмоциональной селективности: когда мы осознаем, что наше время не бесконечно (а это обычно происходит после 30–40 лет), мозг автоматически перенастраивается с количества на качество.

Раньше нам нравились парни типа Эдварда Каллена, а сейчас мы скорее бы закрутили роман с кем-то похожим на Карлайла

О, эта «настоящая любовь» в наши бурные двадцать — эмоциональные качели, красные флаги размером с транспарант, красавчики с кучей проблем, отношения, в которых ты должна быть мудрее и уметь «по-женски» сглаживать ситуации. И ведь нам реально казалось, что если нет вот этих скачков напряжения, то это и не любовь вовсе! А скажи нам кто-то, что отношения нужны для счастья и ни для чего более, мы бы признали его инфантильным и безответственным. А все из-за того, что в юности наш мозг буквально сидит на дофаминово-адреналиновой диете: ему жизненно необходимы эти скачки от «все ужасно» до «все идеально», чтобы чувствовать себя живым. Плюс синдром «спасателя» — классическая ловушка незрелой психики, которая пытается заслужить привязанность через жертвенность и контроль.

Но с годами происходит магия: наша нервная система просто устает жить на высоком кортизоле (гормоне стресса). Префронтальная кора мозга — наш внутренний взрослый аналитик — окончательно берет руль на себя и говорит: «Так, стоп. Я хочу жить долго и счастливо. Мне нужен покой». Мы просто физиологически перестаем вывозить бури эмоций и начинаем кайфовать от отсутствия стресса. Фокус резко смещается на личность, общие ценности и то, как человек относится к окружающим. И самое главное — отпадает желание кого-то лепить и переделывать. Хочется найти того, кто уже целен: с кем можно просто идти рядом, поддерживать друг друга и пить утренний кофе без драм и выяснения отношений. В 20 лет нам показалось бы это скучным, а сейчас понимаем — это и есть любовь.

Перестаем бояться скандалов и легко отрекаемся от «хорошей девочки» в пользу «матери драконов»

Многие из нас росли такими удобными, тихими девочками, которые до обморока боялись косых взглядов и того, что кто-то о них что-то не то подумает. Мы готовы были хлюпать остывшим супом в кафе, лишь бы не напрягать официанта, терпеть хамство старушек и уступать места и очередь всем по первому требованию. А потом — бац — и вот ты уже стоишь в поликлинике или в офисе управляющей компании и с металлом в голосе отстаиваешь свои права. И где та робкая ромашка? А ее смыло эволюцией и нейробиологией!

С возрастом в нашей психике происходит гениальная вещь: у нас просто заканчивается лимит переживаний о том, «что подумают люди». В юности социальное одобрение было вопросом выживания — наш незрелый мозг паниковал от мысли, что «стая» нас отвергнет или осудит. А годам к 30–40 мы вдруг осознаем потрясающую истину: мнение случайной тети в очереди или недовольного продавца вообще никак не влияет на нашу жизнь! Наш приоритет кардинально смещается: вместо внешнего одобрения на первое место выходят личный комфорт и внутреннее спокойствие. Мы понимаем, что пойти на конфликт и за пять минут отстоять свои границы — гораздо менее энергозатратно, чем промолчать, а потом неделями грызть себя от обиды и стресса. Психологи называют это ростом ассертивности — способности защищать свои границы без агрессии, но и без страха. Мы не превратились в токсичных скандалисток, мы просто наконец-то научились ценить себя больше, чем комфорт абсолютно чужих нам людей!

Переходим от «Мама, отстань!» к «Мамуль, как дела?» и начинаем ценить семейный уют

Помните, как лет в шестнадцать-восемнадцать семейные застолья с родственниками казались изощренным испытанием? На родительские советы мы отвечали: «Сам решу!», прятались в комнате от приехавшей тети и считали, что родители вообще с другой планеты и ничего не понимают в нашей сложной жизни. И знайте, мы не были неблагодарными поросятами — это была чистая эволюционная биология! Чтобы птенец вылетел из гнезда, ему должно стать в нем некомфортно. Природа специально «накачивает» подростков гормонами бунта, а мозг физиологически снижает значимость родительского авторитета, переключая фокус на сверстников. Если бы нас в юности все устраивало дома, человечество бы просто не выжило: мы бы никогда не отделились, не пошли искать своих партнеров и строить свою жизнь. Эта подростковая колючесть — биологический механизм сепарации.

Но потом нам исполняется 30–40 лет, и происходит удивительная психологическая перезагрузка. Во-первых, наша префронтальная кора (отвечающая в том числе и за сложную эмпатию) окончательно созревает, и мы начинаем видеть в близких просто живых, уязвимых людей. Во-вторых, тот самый механизм, который помог нам начать фильтровать друзей, шепчет: «Родители не вечны». И мы внезапно сами звоним маме, чтобы узнать рецепт тех самых котлет, и искренне кайфуем от тихих выходных на даче. При этом взросление дает нам еще один супернавык: мы учимся разделять безусловную любовь и личные границы. Теперь мы можем с нежностью заботиться о родителях, но при этом спокойно сказать токсичной двоюродной тете: «Моя зарплата и мое семейное положение не обсуждаются». Психологи связывают это с завершением сепарации и ростом эмоциональной автономии: с возрастом снижается болезненная потребность в одобрении родни, потому что мы наконец формируем собственную систему ценностей.

Нам больше не нравится сверкать ногами в капроновых колготках в мороз, мы лучше наденем шерстяные рейтузы

Сейчас сложно поверить, что это мы скакали на 12-сантиметровых шпильках по гололеду и носили мини-юбки в минус двадцать. А этот ежедневный яркий раскрас: плотный тональник, жесткий контуринг, стрелки до висков — и все это просто ради похода в универ! И снова: мы шастали без шапки в мороз не от глупости, а, опять-таки, из-за эволюции. В юности наша главная биологическая программа — привлечь лучшего партнера. Мозг буквально блокирует сигналы о физическом дискомфорте, потому что внешнее одобрение и внимание для него важнее. Мы одевались и красились для других, пытаясь соответствовать трендам и создать идеальную картинку, потому что наша самооценка была полностью привязана к чужим взглядам.

Но годам к 30–40 нас наконец-то «отпускает». Во-первых, вмешивается физиология: тело перестает прощать издевательства. Кожа начинает требовать качественного увлажнения и сна, а не слоя тяжелой пудры, а спина и суставы голосуют за стильные кроссовки вместо шпилек. Во-вторых, кардинально меняется психология получения удовольствия. Если раньше мы ловили дофамин от восхищенного свиста вслед, то теперь кайфуем от тактильного комфорта — дышащего льна, мягкого кашемира, свободной посадки. Мы начинаем инвестировать в здоровье кожи, а не в декоративную косметику, выбираем вещи, в которых удобно, и считаем, что настоящая красота — это когда тебе тепло, вкусно пахнет хорошим кремом и нигде ничего не жмет!

Нам больше не нравится «жить в офисе» и «гореть на работе», мы лучше хобби займемся

Лет в двадцать пять мы гордились тем, что уходим с работы последними, отвечали на рабочие письма в ночи, брали проекты на выходные и свято верили, что строчка «старший менеджер» в резюме того заслуживает. Нам казалось, что если мы не будем пахать 24/7, жизнь пройдет мимо, а кто-то другой заберет наш успех. И это снова проделки нейробиологии и эволюции! В молодости наш мозг требует дофаминовых всплесков: похвала начальника, новая должность, статусный кабинет. Мы буквально сливаемся со своей профессией, потому что психика еще не умеет искать опору внутри себя: ей нужны внешние, социально одобряемые маркеры крутости.

Но ближе к 35–40 годам этот туман рассеивается. Мы спрыгиваем с так называемой «гедонистической беговой дорожки» — психологического феномена, когда очередной карьерный статус радует ровно два дня, а потом хочется еще больше. Наша повзрослевшая префронтальная кора вдруг выдает гениальную мысль: должность не обнимет тебя вечером, а компания не вспомнит о твоих переработках, если ты выгоришь. Фокус кардинально смещается: работа становится просто инструментом, чтобы финансировать нашу настоящую жизнь. Мы начинаем последовательно защищать свои личные границы, закрывать ноут ровно в 18:00 и с куда большим кайфом тратить энергию на хобби — будь то лепка из глины, разведение фикусов или танцы.

Получается, что взросление — это не про превращение в «скучных взрослых». Это в основном про способность нашего мозга наконец-то осознать: истинная свобода начинается там, где заканчивается потребность кому-то что-то доказывать. А какие ваши нынешние взгляды и привычки показались бы странными вам в ваши 20?

А вот несколько статей, в которых мы решили обсудить с вами изменения, которые произошли не только с нами, но и со всем миром:

• 15 комиксов о том, как сильно изменились наши «стандарты красоты» за последние 20 лет
• 15 комиксов о том, как же сильно изменилась наша жизнь за какие-то 10-20 лет