Спасибо, бабушка! Теплый текст о близких, которых мы помним и любим всю жизнь

Моя бабушка Зина до самой старости была настоящей оторвой: никогда не сидела на месте, ездила на электричке в столицу к родственникам, любила крепкое словцо и застолья с песнями. Ну и, конечно же, пекла самые вкусные на свете пироги. С тех пор прошло два десятка лет, а я, кажется, до сих пор чувствую тепло ее родных рук.

Бабуля моя была самой младшей из 8 детей. Ее детство пришлось на непростое время, но о нем она всегда рассказывала с теплотой: у них, несмотря на то, что они жили не в деревне, а в столице — правда, на тогдашней окраине, — было свое хозяйство, а отец трудился извозчиком. В школе она училась из рук вон плохо — закончила всего три класса — как она сама говорила «три класса, четвертый коридор», — но, что самое удивительное, всю жизнь писала и говорила почти без ошибок. У нее была любимая книжка — «Мойдодыр», которую она прочла очень много раз, но все равно приходила за ней в библиотеку — потом, уже во взрослой жизни, она прочла всего одну книгу, но могла пересказать ее почти наизусть.

В 19 лет бабушка решила, что засиделась в девках и пора бы выходить замуж, как все ее подруги — но вот беда, кавалера у нее не было. Но ба была не из тех, кого подобная мелочь остановила бы, поэтому, принарядившись, она отправилась в кинотеатр, где тогда крутили знаменитый «Цирк». В фойе она подошла к главному красавчику в округе и заявила: «Жора, я завтра замуж выхожу. За тебя. Жду в обед у загса». Все, конечно, обалдели. Но самая жара началась, когда на следующий день возле загса их ждали все, кто был на сеансе. Да и сам новоиспеченный жених уже был там. Бабуля лихо подхватила его под руку и повела в загс, где их расписали за 20 минут — тогда все это быстро делалось. Оказалось, Жора давно положил глаз на бойкую девушку, но стеснялся подойти, боясь, что она его отошьет. Прожили они вместе всего несколько лет, но это, как говорится, уже совсем другая история.

Второй раз бабушка вышла замуж в 1946 и, конечно же, за первого красавца, на которого все заглядывались — ну, так по крайней мере она рассказывала. Дедушка и впрямь был статен, высок, голубоглаз и светловолос, и рядом с небольшого роста рыжей и весчушчатой бабулей они смотрелись весьма колоритно. Жили они, что называется, душа в душу — правда, мама рассказывала, что порой бабушка начинала ругаться на деда, но он тут же обнимал ее со словами: «Ну ты чего, Зин», и ссора гасла, не успев начаться.

Прожили они вместе до 1977 года, и за время брака успели поменять несколько городов и республик — дедом всегда владела охота к перемене мест. В конце концов семья осела в небольшом грузинском городке, где они прожили более 10 лет, пока бабуля не овдовела. Дети к тому времени разъехались — брат отправился в столицу, а мама — в небольшой городок в области, и бабушка осталась там одна. А спустя три года, когда родилась я, она перебралась жить к нам с мамой.

Первые три года мы прожили в общежитии, а потом нам дали отдельную, пусть и однокомнатную квартиру. И здесь начинается уже моя история о бабушке — не той, о которой я знаю по маминым рассказам, а наша, на двоих. Сейчас я вспоминаю то время и искренне не понимаю, как мы могли мирно уживаться на трех десятках квадратных метров, но в детстве и даже в юности я не испытывала никаких неудобств. Мне казалось совершенно нормальным, что мы втроем живем в одной комнате, хотя у всех моих подруг к тому времени уже были отдельные.

Мы с мамой спали вместе, а у бабушки была своя кровать с кучей подушек и высокой периной. Помню, как каждое утро бабуля выстраивала из подушек целую башню и накрывала ее ажурным покрывалом, которое связала мама. Даже в этом моя бабушка отличалась от большинства ровесниц — вязать она совершенно не умела, и единственным ее творением был какой-то куцый цветочек, который она однажды связала крючком. Он, кстати, до сих пор стоит у мамы в серванте.

А еще бабушка — это музыка. У нас дома был проигрыватель и куча грампластинок, но чаще всего на нем звучала Клавдия Шульженко — бабуля просто обожала «Синий платочек», слова которого я выучила задолго до того, как вообще поняла смысл этой песни. Прошло почти сорок лет, но стоит мне только заслышать голос Клавдии Ивановны, как я тут же вспоминаю бабушку и наши с ней посиделки возле проигрывателя.

Впрочем, ба любила и петь — правда, у нее не было ни голоса, ни слуха. Помню, на каждом застолье она обязательно исполняла две песни — «У церкви стояла карета» и «В низенькой светелке». Пела всегда одна и совершенно не обращала внимания на то, что происходило вокруг: гости могли разговаривать, смеяться, есть салаты и вообще не проявлять никакого интереса к ее выступлению — бабулю это ничуть не смущало. Если уж она решила спеть про карету, карета обязательно должна была доехать до конца.

Чуть позже у нас появился магнитофон, который бабуля поначалу не особо жаловала — по крайней мере до тех пор, пока мама не купила ей кассету с записями Зыкиной. А однажды, перед тем как мне пойти в первый класс, она решила — с маминой помощью, конечно, — воспользоваться магнитофоном и записала на пленку небольшое послание, которое я до сих пор помню дословно: «Сегодня 30 августа. Скоро Ирина пойдет в школу, и мы с тобой пойдем провожать его, Наталь». Кстати, бабушка всегда называла меня исключительно Ириной — короткое имя почему-то в нашей семье не прижилось.

Свое 1 сентября в первом классе я тоже прекрасно помню. На улице было довольно прохладно, поэтому мне пришлось надеть колготки. Но бабуле очень хотелось, чтобы я выглядела нарядно, и она настояла на том, чтобы поверх них я надела гольфы с красной каемкой. Бабушка стояла позади меня, и, когда я обернулась, то увидела, что она плачет — это был единственный раз, когда я вообще видела бабушкины слезы, ведь сентиментальной она совсем не была. Поэтому я слегка растерялась — мне казалось, что бабушки, а уж моя в особенности, никогда не плачут. Она заметила мое недоумение, смахнула слезу, улыбнулась и погладила меня по голове.

Вообще говорить о чувствах в нашей семье было не принято — любовь выражалась скорее через поступки, чем через слова. И бабушкиным языком любви была еда. В нашей семье готовила именно она — не скажу, что была великим кулинаром, но вот пироги у нее получались бесподобные. Особенно бабуля любила делать плюшки — самые простые, с постным маслом и сахаром. Каждый раз, когда после школы я заходила в подъезд и ловила носом знакомый запах выпечки, то сразу понимала — бабуля печет. И буквально на одном дыхании взлетала на свой этаж, бросала портфель в прихожей и бежала на кухню, где под полотенцем в большом тазике лежали еще горячие пироги. Я откидывала полотенце, хватала плюшку и тут же ее съедала, даже не дожидаясь, пока остынет. Бабушка, конечно ругалась — она была убеждена, что горячее тесто очень вредное. Но я не могла ждать.

В скудные времена бабушка варила удивительный суп из воды, которая оставалась после картошки — в те годы она была очень крахмальной, и «отвар» получался довольно густым. Для вкуса бабуля добавляла туда бульонный кубик, а потом делала на сковородке сухарики из белого хлеба и закидывала их в получившийся «суп». В то время мне совсем не приходило в голову, что это блюдо появилось в нашем меню не от излишеств, потому что оно было одним из моих любимых. Я, кстати, до сих пор иногда покупаю картошку-синеглазку и варю себе то, что теперь называю сентиментальным супом.

Когда я выросла, и стала ходить за продуктами сама, у нас нередко был такой диалог с бабулей:
— Ба, чего-нибудь купить?
— Нет, Ирин, мне ничего не надо.
— А бананы купить?
— Купить.
— А чупа-чупс?
— Купить.
Бабушка совершенно по-детски любила бананы и леденцы на палочке и всегда радовалась и тому и другому. Поэтому довольно быстро я усвоила: бабушкино «ничего не надо» означало, что бананы и чупа-чупс надо купить обязательно. Забавно, но каждый раз теперь, когда я ем банан, я непременно вспоминаю бабушку и улыбаюсь.

Была у нее и еще одна любовь — духи «Красная Москва». Ими бабуля не душилась, а буквально поливалась, причем совершенно не признавала принципа, что с парфюмом главное не переборщить. Если ба собиралась куда-нибудь в гости, густой шлейф «Красной Москвы» еще долго стоял в квартире после ее ухода. У мамы, кстати, до сих пор хранится где-то один из флакончиков, в котором был этот чрезвычайно пахучий аромат.

Характер у бабули вообще был боевой, и возраст его ни капли не смягчил. Однажды среди ночи нас разбудил настойчивый стук в дверь — кто там ломился и зачем, я уже не помню, но открывать незваному гостю мы, само собой, не собирались. Тогда ба подошла к двери, понизила голос до совершенно неожиданного баса и, изображая мужчину, поинтересовалась, чего именно от нее хотят. Ответ ее, видимо, не удовлетворил, потому что следом я услышала тираду, в которой она высказала незваному гостю все, что думала о нем, его ночных выступлениях и ближайших перспективах. Сегодня этот эпизод я вспоминаю со смехом, а вот тогда даже не знаю, кто напугал меня больше — ночной визитер или бабуля с ее неожиданным басом.

Вообще у бабушки был довольно большой запас крепких выражений, приводить которые я здесь не решусь. Причем употребляла она их настолько естественно и к месту, что в детстве я, кажется, даже не воспринимала их как что-то запретное. Некоторые из них я использую до сих пор — причем многие из них не помнит даже мама, а у меня они навсегда отложились в памяти.

А еще бабушка никогда не сдавалась и меня научила тому же. Я не унаследовала ее бойкий характер, но временами, когда приходится сложно, я вспоминаю ее фразу «Если бы да кабы, во рту росли грибы». В ее прочтении она означала, что нужно принимать обстоятельства такими, какие они есть, и придумывать не отговорки, а план действий.

В отличие от многих старушек, которые проводили время на лавке возле подъезда, бабуля подобное времяпрепровождение не жаловала и на местных кумушек, перемывающих косточки всем соседям, посматривала с осуждением. Да ей и некогда было сидеть без дела — летом она обихаживала свой маленький огородик, а в остальное время частенько ездила к сыну и другим родственникам в столицу. К сыну бабуля обычно отправлялась не с пустыми руками — тащила с собой банки с домашней консервацией, которую готовила из того, что вырастила на своем огороде.

Правда, уже позже бабушка все-таки начала выходить на ту самую лавочку, но соседские сплетни ее по-прежнему мало интересовали. Скорее, она приходила туда ради окрестных котов, которых постоянно подкармливала. Среди них была и любимица — серая полосатая кошка, прозванная бабушкой Маней. Она всегда забиралась к бабуле на колени и лежала там, свернувшись калачиком. После того как ба не стало, я еще несколько дней приходила кормить Маню, а потом она куда-то пропала, и больше я ее никогда не видела.

Когда мне было 24, бабуля от нас ушла в возрасте 86 лет — тихо, мирно, дома, рядом со своим любимым котом Мурзиком. Он потом еще долго не мог понять, почему теперь приходится лежать просто на диване, а не на бабушкиной груди. Я никогда не говорила, что люблю ее, была уверена, что она и так это знает. А сейчас хочу сказать — бабушка, если ты слышишь, я тебя люблю.