7 неожиданных деталей быта крестьян, которые жили совсем не так, как нам кажется

Мы привыкли считать, что раньше мужчина непременно должен был быть старше своей избранницы. Но в крестьянских семьях на разницу в возрасте могли смотреть куда проще, ведь женитьба сына означала, что в доме появится еще одна пара рабочих рук, а это порой было куда важнее возраста будущих супругов.

Поэтому родители могли присматривать сыну девушку постарше — крепкую, работящую и уже умеющую управляться с хозяйством. Этнографы отмечали, что в некоторых местностях такие браки были вполне обычным делом — например, в Соликамском уезде исследователи крестьянского быта замечали, что невесты нередко оказывались старше своих женихов.

Причина была довольно прозаичной: молодая жена приходила жить в семью мужа и сразу включалась в общую работу. Более того, родители девушки тоже не всегда торопились выдавать взрослую дочь замуж, ведь тогда они сами лишались хорошей работницы. Так что девушка постарше могла оказаться даже завидной невестой: она уже умела управляться по хозяйству и с первого дня становилась полноценной помощницей в доме.

• Свекровь сокрушалась, что ее сыну 33, а мне 39. Как-то слышу, она на кухне говорит моему мужу: «Олеж, она переживет, если ты моложе найдешь». Я опупела. Влетаю и говорю: «Так, Марьиванна, у нас на Урале испокон веков жена старше мужа была». Она аж подскочила, начала оправдываться, мол, я не так поняла, мне что-то послышалась. Но тут вмешался муж и сказал, что если мать продолжит в том же духе, то ей в нашем доме не рады. Свекровь поникла, стала извиняться и пообещала, что больше такое не повторится. И не повторилось, с тех пор подобных разговоров она не вела.

Оказывается, семейное положение раньше можно было иногда определить не только по женской прическе. Например, в Вологодской губернии холостые парни носили широкие и очень длинные пояса с бахромой на концах, тогда как у женатых мужчин кушаки были короче и уже, так что местной девушке порой достаточно было посмотреть на пояс незнакомца, чтобы понять, имеет ли вообще смысл им интересоваться.

А если парень уже собирался жениться, окружающие тоже могли об этом узнать без всяких объявлений. В Заонежье после рукобитья невеста повязывала жениху под воротник белую шелковую косынку, похожую на галстук, и тот носил ее вплоть до свадьбы. В Пудожье один конец такой косынки оставляли коротким, а второй мог свисать почти до колен.

Даже до сватовства существовал свой способ показать, что парень и девушка уже договорились. Они могли обменяться вещами в знак обещания пожениться: парень давал перстень или другое украшение, а девушка — платок, ленту или иную принадлежавшую ей вещь. После такого обмена можно было засылать сватов. В общем, никакого статуса «в отношениях» не требовалось — иногда достаточно было внимательно посмотреть, что у парня на шее и какой пояс на талии.

Выкуп невесты сохранился и до наших дней, хотя сейчас это обычно несколько шуточных заданий перед дверью квартиры. А раньше жених мог заплатить несколько раз, прежде чем вообще добирался до будущей жены — например, сначала дети «продавали» ему косу невесты, затем подруги требовали плату за место рядом с ней. А когда жених уже собирался сесть, его место мог специально занять какой-нибудь парень — и тогда приходилось платить еще раз. В других местах очередь была своя — сначала невесту «продавали» сестры, потом братья, а за ними могли подтянуться и остальные родственники, коих порой было довольно много.

Причем жениху могли еще и подсунуть не ту невесту: девушку и нескольких ее подруг накрывали платками и предлагали угадать, где его суженая. Ошибся — готовь очередной подарок. В Рязанской губернии сохранились воспоминания о похожей «подмене» — несколько девушек прятали под покрывалом, и жениху надо было узнать свою. А в Курской области младший брат невесты продавал одновременно место возле сестры и ее косу, стуча скалкой по столу и набивая цену.

Отдувался за все эти расходы не только сам жених. Торг часто вел его дружка, который заранее запасался деньгами и подарками. Причем носил их с собой в специальном мешочке, чулке или даже носке — видимо, опытные люди прекрасно понимали, что одним выкупом дело может не закончиться.

Но даже когда невеста наконец была получена, расслабляться было рано. Свадебному поезду по дороге могли перегородить путь веревкой, цепью или жердями и потребовать еще один выкуп. На Севере такие засады устраивали иногда в каждой деревне, через которую проезжали молодые, а откупались напитками и конфетами. В Смоленской губернии преграду даже называли «заложить зайца»: поперек дороги ставили скамейку с белой скатертью и хлебом-солью, и пока дружка или родственник невесты не угостит собравшихся, свадебный поезд дальше не ехал.

После свадьбы молодой жене в некоторых местностях предстояло еще доказать родственникам мужа, что из нее получится хорошая хозяйка. Одним из самых распространенных испытаний был поход за водой: молодая отправлялась к колодцу с ведрами, но спокойно вернуться домой ей могли и не дать — воду выливали и отправляли ее за новой. Иногда это повторялось несколько раз, пока молодожены не откупались от шутников угощением или подарками. Подобные обряды описаны, например, в Курской, Белгородской и Орловской областях.

На этом проверка могла не закончиться. Молодой жене поручали подмести пол, но предварительно разбрасывали по нему солому и деньги. Монеты нужно было собрать, а мусор убрать, причем гости могли тут же снова насорить на чистом месте. В других вариантах обряда били посуду и заставляли молодую собирать осколки, бросали на пол иголки, чтобы проверить, заметит ли она их, или мешали растопить печь — по сути, родственники мужа превращали самые обычные домашние дела в полосу препятствий.

А в Орловской области сохранилась еще одна забавная деталь — после похода за водой молодая кланялась свекрови и жаловалась, что у нее уже болят руки и ноги, поэтому посуду неплохо бы вымыть кому-нибудь другому. Но свекровь объявляла: «Ты теперь у нас хозяйка» — и чашки с ложками все равно доставались невестке. Так что второй день семейной жизни у наших прабабушек порой начинался не с завтрака в постель, а с ведер, веника и знакомства с порядками в новом доме.

За крестьянским столом царил свой порядок. Вся семья садилась есть одновременно, причем мужчины располагались с одной стороны стола, женщины — с другой, а дети обычно располагались рядом с женщинами. Самое почетное место — в переднем углу, — занимал глава семьи. Перед едой все молились, а блюда зачастую были общими — все черпали еду из одной посуды.

Зато даже при общей посуде кое-что могло быть личным — в некоторых семьях у каждого имелась собственная деревянная ложка, которую помечали зарубкой, чтобы не перепутать с остальными. И вовсе не потому, что крестьяне брезговали есть чужой: они объясняли куда проще — к своей ложке привыкаешь и есть ею удобнее.

Можно было бы подумать, что уж хозяину дома из общей миски доставались куски получше. Но этнограф, описывавший жизнь крестьян Веневского уезда, специально отметил обратное: глава семьи за столом никаких преимуществ не имел. Ему не полагалось ни больше еды, ни самых лакомых кусочков. Почетное место — пожалуйста, а обед наравне со всеми.

Детская кроватка в крестьянском доме выглядела совсем не так, как современная. Колыбель, или, как ее называли, зыбку, обычно подвешивали к длинной гибкой жерди — очепу, закрепленному под потолком. Стоило слегка потянуть такую колыбель, и жердь начинала пружинить, поэтому ее можно было довольно долго покачивать без особых усилий, а когда ребенок подрастал, зыбка могла достаться следующему малышу в семье.

С новой колыбелью было связано множество обычаев. Например, прежде чем укладывать туда ребенка, в нее иногда пускали кота. Считалось, что после этого малышу будет хорошо спаться — неудивительно, что кот потом так часто появлялся и в колыбельных песнях. На дно могли положить осиновую кору или камешек, а над самой зыбкой устраивали полог, который защищал от света и насекомых.

А вот пустую колыбель раскачивать было нельзя. Объясняли это в разных местах по-разному, но один из самых безобидных вариантов звучал вполне понятно — если качать пустую зыбку, ребенок потом будет плохо спать. Кстати, отголосок этой приметы жив и сегодня — наверняка многие слышали от бабушек, что нельзя просто так раскачивать пустую детскую коляску.

А когда матери нужно было заниматься хозяйством, у зыбки вполне могла оказаться старшая сестра ребенка лет восьми-десяти — девочек специально учили правильно ее раскачивать. Плетеную люльку при необходимости вообще брали с собой в поле и подвешивали к ветке дерева, пока взрослые работали неподалеку.

Мы привыкли представлять большую крестьянскую семью примерно так: во главе сидит самый старший мужчина, а взрослые сыновья с женами и детьми беспрекословно ему подчиняются. Но на деле все бывало куда интереснее: главой хозяйства могла остаться вдова хозяина — даже если у нее были взрослые женатые сыновья. За ней мог оставаться решающий голос при разделе имущества и выделении сыновей.

Да и среди мужчин главой семьи становился не обязательно самый старший. Глеб Успенский отмечал, что с согласия мира большаком — то есть хозяином, — могли сделать младшего, если тот считался более способным хозяином. А взрослые сыновья вовсе не всегда хотели оставаться под началом родителей — к концу XIX века старшее поколение уже ворчало: «Сегодня женился, а завтра отделился». Правда, просто собрать вещи и начать жить отдельно было не всегда так легко. Самовольный уход из большой семьи мог тяжбой — сохранились дела, в которых ушедших сыновей наказывали, обязывали содержать родителей, а иногда власти даже пытались снова соединить разделившуюся семью.

Причины желания отделиться были вполне житейскими: несколько женатых братьев с женами и детьми жили и работали одним хозяйством, а это неизбежно создавало поводы для ссор. Особенно непросто приходилось невесткам: домашними делами распоряжалась старшая женщина — большуха, которая распределяла между ними работу. При изучении восьми разделов крестьянских семей в одной из волостей Тюменского округа оказалось, что в пяти случаях дело дошло до раздела из-за раздоров среди женщин. Так что желание молодой семьи обзавестись собственным хозяйством и не делить один дом со всей родней появилось явно не вчера.