40 лет назад я пошла в первый класс. Теплая история о том, что дала мне моя первая учительница

Валентина Андреевна тогда казалась мне очень взрослой — ей было слегка за 40, а моей маме недавно исполнилось 30. К тому же выглядела она очень строго, и я поначалу даже немного ее испугалась. Но она, видимо, это заметила, вдруг погладила меня по голове и сказала, что все будет хорошо. Конечно, будет, подумала я. Я ведь уже умею читать и писать — что еще нужно для школы?

А еще в шесть лет я почему-то была уверена, что учителя живут в школе. Поэтому, встретив Валентину Андреевну пару недель спустя на улице — без привычного тугого пучка и авоськой с колбасой в руке, — я обалдела. Ну ничего себе! Оказывается, она, как и все остальные люди, ходит в магазин.

В тот день я не плакала — еще бы, я сама упросила маму отдать меня в школу, так что решение менять было поздно. А вот девочка за соседней партой грустила и украдкой вытирала нос рукавом новенькой формы. Я ждала, что Валентина Андреевна сейчас станет ее утешать, но та будто ничего не заметила — подошла со стопкой бумаги и попросила помочь раздать листочки. Девочка тут же перестала печалиться и с таким важным видом пошла между партами, словно ей поручили как минимум вести урок.

Из этих листочков мы потом учились складывать кораблики. Мой больше напоминал какой-то помятый катерок, у кого-то парусник кренился, а один кораблик вообще никак не хотел стоять. Но Валентина Андреевна забрала все наши разномастные «средства передвижения», подписала каждую поделку и расставила их на подоконнике. И мы до невозможности гордились тем, что наши кораблики теперь украшают класс.

Так как читать и писать я, в отличие от большинства одноклассников, уже умела, мне было бесконечно скучно слушать, как другие дети медленно растягивают фразу «Ма-ма мы-ла ра-му». За то время, пока очередной мальчишка или девчонка пытались сложить предложение, я успевала сосчитать всех ворон за окном, тщательно изучить скудное содержимое пенала и внимательно разглядеть каждый завиток на вязаном воротнике Валентины Андреевны.

Валентина Андреевна заметила, что я откровенно скучаю и решила применить мои знания и умения. Она подозвала меня к себе после занятий и спросила, не хочу ли я в начале каждого урока чтения зачитывать один из «Денискиных рассказов» всему классу. Я, конечно, с радостью согласилась — во-первых, я просто обожала эти рассказы, а, во-вторых, почувствовала себя по-настоящему важной. И потом еще некоторое время наш урок чтения начинался с моего выступления. И нет, я вовсе не была любимицей Валентины Андреевны — она одинаково относилась ко всем ученикам. Помню, она обратила внимание на Лену, которая хорошо рисовала, и перед каждым уроком рисования ей доверяли сделать рисунок на доске, и мы его дружно пытались повторить. Наша учительница не выделяла кого-то одного, для нее мы все были равны, но каждый — по особенному.

Впрочем, примерной ученицей я была не всегда. Однажды на перемене мы с подружкой гонялись друг за другом по классу и уронили цветок с подоконника. Горшок раскололся, земля рассыпалась по полу, мы испугались и тут же уселись за свои парты. Через минуту в класс вошла Валентина Андреевна и, посмотрев на последствия нашего забега, спокойным голосом спросила:
— Ну и кто это сделал?
Весь класс замер — до этого у нас подобного не случалось. Все опустили глаза и молчали. Учительница без слов оглядела класс, а потом сказала:
— Ну хорошо. Значит, все остаемся после уроков и разбираемся.

И тут мне стало не по себе. Одно дело самой получить нагоняй, и совсем другое — знать, что из-за тебя после уроков останется весь класс. Я робко подняла руку, призналась, что это я разбила горшок, и приготовилась к выговору, но Валентина Андреевна только сказала:
— Ира, ты знаешь, где у нас веник. Подмети и начнем урок.
А потом она извлекла из шкафчика новый горшок, пересадила в него цветок, а назавтра принесла из дома свежую землю. Больше никто о нашей шалости не вспоминал.

Вообще Валентина Андреевна почти никогда не повышала на нас голос — за три года, которые она нас учила, это, может, было один раз, да и то за дело. Правда, потом извинялась перед учеником, на которого накричала. Перед всем классом, не один на один, что нас тогда очень удивило — надо же, взрослый признает свою неправоту, да еще при всех. Помню, уже в третьем классе, после перемены — а она была после физкультуры — мы никак не могли успокоиться, кто-то носился, кто-то громко и восторженно что-то рассказывал.

Я увидела ее одной из первых, быстро уселась на место и призвала к порядку соседку. Та оглянулась, тоже села и шикнула на кого-то сзади. Так по классу постепенно прокатилась волна, и через полминуты все уже сидели за партами и молчали.

С этим Сережей была еще одна история. Писали мы сочинение в третьем классе, тишина была такая, что был слышен каждый шорох. Смотрю, Валентина Андреевна склонилась над Сережей, а потом вдруг как отпрыгнет к доске — глаза огромные, Сережа красный, весь класс в непонятках смотрит то на учительницу, то на него. Глянула на его портфель, а через секунду из него вылезла усатая мордочка. Оказалось, что Сережа принес своего домашнего ежика. Но Валентина Андреевна быстро сориентировалась, и на уроке природоведения говорили о ежах, разглядывая «наглядное пособие».

При всей своей кажущейся идеальности, у Валентины Андреевны был существенный, как мне тогда казалось, недостаток — пунктик на аккуратности. Даже если задача была решена правильно или в сочинении не было ошибок, она могла снизить оценку за неправильный отступ от полей, смазанные чернила или неровный почерк. А я чем-чем, а похвастаться аккуратностью точно не могла, поэтому частенько получала четверки. Помню, мы писали полугодовую контрольную по математике — а замазок тогда не существовало, — и я идеально решила все примеры, но, само собой, без помарок не обошлось. И получила четверку. Мне стало так обидно, что после урока я подошла разбираться, мол, как же так, Валентина Андреевна, это несправедливо. Она внимательно посмотрела на меня, а потом ткнула пальцем в место, где я перечеркнула неправильное действие.

— А это что? — спокойным голосом спросила она.
— Но я же исправила и решила правильно! — возмутилась я.
— Исправила, — все тем же тоном ответила учительница и просто закрыла мою тетрадь. Я так опешила, что развернулась и пошла из класса. Дома я показала маме, а она поддержала Валентину Андреевну и сказала:
— Ну ведь и правда очень грязно!
На маму я тогда обиделась, а потом еще пару недель делала все идеально, могла переписывать по нескольку раз. Правда, надолго меня не хватило и я вновь вернулась к перечеркнутым примерам.

Валентину Андреевну всегда слушали с полуслова. Не потому, что мы ее боялись — наоборот, очень любили и уважали, потому что она была справедливой. Как-то на уроке природоведения мы почему-то заговорили о страусах, и она между делом сказала, что при опасности они прячут голову в песок.

— Не прячут, — тут же заявила я.
Валентина Андреевна посмотрела на меня поверх очков.
— Как это не прячут?
— Не прячут. Я читала, — уперлась я.
Класс затих — еще бы, до этого никто не решался спорить с учительницей. Конечно, со стороны ситуация выглядела не в мою пользу: с одной стороны — учительница, с другой — восьмилетняя я со своим железным аргументом «я читала».
— Хорошо, — сказала Валентина Андреевна. — Тогда завтра принесешь и покажешь нам, где ты это прочитала.

Когда я пришла домой, тут же открыла эту энциклопедию. К счастью, я не придумала этот факт: страусы действительно не засовывают голову в песок. На следующий день я принесла книгу в школу, открыла заранее заложенную страницу и торжественно положила перед Валентиной Андреевной. Она прочитала, потом еще раз посмотрела на страницу и сказала:
— Что ж, Ира права. А я вчера была неправа. Извини, пожалуйста.

А потом Валентина Андреевна показала картинку остальным, а затем весь урок она зачитывала факты о разных животных из нее. Я была донельзя горда собой — и за то, что была права, и за то, что учительница всем читала мою книгу.

Помню, в конце третьего класса выдалась на удивление теплая весна и мы, вместо того, чтобы сидеть за партами, отправились в небольшой поход на природу — уж не знаю, как Валентине Андреевне удалось выпросить у директора этот день отдыха от уроков. Мы, дети, уже стояли в нетерпении, ожидая учительницу, когда к нам подошла совершенно незнакомая женщина с распущенными волосами и в спортивном костюме. Нашу Валентину Андреевну мы узнали только когда она заговорила.
— А вы почему такая? — спросил Сережа, прервав наше дружное молчание.
— Какая? — улыбнулась она.
— Ну такая, как...
— Как человек! — вдруг выпалил кто-то и все мы дружно рассмеялись.

До места назначения мы добирались на электричке, жуя бутерброды и увлеченно что-то рассказывая друг другу и учительнице, а потом еще долго шли пешком. Наконец мы добрались до поляны и Валентина Андреевна тут же скомандовала, чтобы мы шли собирать ветки для шалаша. А потом решили играть в мяч, и наша строгая учительница присоединилась к нам.

Она вместе с нами носилась по поляне, а когда мяч коснулся ее руки, возмущалась громче всех.
— Мяч мимо пролетел! — заявила она.
— Нет, не мимо! — воскликнули мы хором. — Вам водить!

В школе мы почти никогда не спорили с Валентиной Андреевной, но тут игра нас настолько захватила, что мы забыли, что она — наша учительница. Она с жаром спорила с нами, но нас было больше, и ей пришлось признать нашу правоту.

Уже по дороге обратно, в электричке, Валентина Андреевна вдруг стала что-то искать в сумке.
— Ой, а где мой термос? — спросила она.
— На поляне, наверное, оставили, — ответил кто-то.
— Вы только моей маме не говорите!
Мы захохотали — для нас было настоящим открытием, что у нашей учительницы тоже есть мама, от которой она может получить нагоняй за потерянную вещь.

С тех пор прошло много лет, наши уроки с Валентиной Андреевной затерялись где-то в памяти, и я помню только отдельные фрагменты — разбитый горшок, бумажные кораблики на подоконнике, то, как она извинилась передо мной, внезапное открытие, что наша строгая учительница боится маминого нагоняя. Забыла почти все, чему она учила нас на уроках, зато хорошо помню, как рядом с ней не страшно было признаться в проступке, поспорить с учительницей и даже доказать ей, что она неправа.

Я училась у нее всего три года. Потом началась средняя школа, появились другие учителя, и далеко не все из них были такими же справедливыми и понимающими, как Валентина Андреевна. Но до сих пор, если меня просят назвать имя моей первой учительницы, мне даже не приходится задумываться — я сразу вспоминаю ее.

Сейчас я живу далеко от родного поселка, но мама иногда встречает Валентину Андреевну на улице. Ей уже глубоко за 80, а она по-прежнему помнит свою ученицу Иру и каждый раз спрашивает у мамы, как у меня дела.