Я из династии учителей, и вот почему верю в подрастающее поколение

Я пришла в школу в 2003 году — сразу после пединститута, и мне тут же выдали в классное руководство четвертый класс. До сих пор помню свой первый урок со своим классом: мне было до дрожи страшно переступать порог кабинета, я постоянно одергивала бережно накрахмаленный мамой воротничок и то и дело стряхивала с себя несуществующие пылинки. Первое, что меня встретило, — надпись на доске: «Добро пожаловать, Елена Алексеевна!» Я тогда подумала, что начало отличное — ведь мое отчество не Алексеевна, а Александровна. Но почему-то эта забавная ошибка помогла мне расслабиться, и я улыбнулась:
— Спасибо, дети, но меня зовут Елена Александровна.
И тут же с задней парты раздался чей-то победный возглас:
— А я же говорил!

Тому моему первому четвертому классу сейчас уже за 30, они уже сами стали родителями, и дети некоторых из них учатся в моем классе. За это время я столько раз слышала сопровождающиеся вздохом фразы о том, что дети нынче пошли не те, что давно перестала спорить. Не те. Совсем. Только я, в отличие от собеседников, вижу в этом что-то хорошее.

Например, нынешнего ребенка гораздо сложнее заставить что-то делать просто потому, что «так надо». Стоит дать задание, как обязательно найдется тот, кто спросит:
— А зачем?

Раньше этот вопрос меня раздражал. Я же учитель, я лучше знаю, зачем. А потом поняла, что иногда не знаю. Однажды велела детям переписать какой-то текст из учебника в тетрадь, и один мальчик совершенно искренне спросил:
— Елена Александровна, а что изменится, когда он окажется в тетради?
Я уже открыла рот, чтобы сказать привычное «не рассуждай, а делай», и вдруг поняла, что ответить мне нечего. Я никогда об этом не задумывалась, но ведь ученик прав — что даст обычное переписывание текста в тетрадь? Запомнят ли они то, что переписали? Вряд ли. По моему опыту, дети обычно делают это совершенно механически, не особенно вникая в содержание. Поэтому вместо переписывания я попросила нескольких учеников прочитать отрывок вслух, а потом мы его обсудили.

Еще я заметила, что совсем иначе относятся к тому, что взрослый может ошибаться. Когда я сама училась в школе, поймать учителя на ошибке было целым событием — если кто-то замечал неправильно написанное слово или неверную дату на доске, мы сначала начинали перешептываться между собой. Сказать об этом вслух решался далеко не каждый, если вообще решался. В первые годы моей работы было примерно так же — помню, однажды сама заметила ошибку на доске уже в конце урока. Исправила и спрашиваю:

— Неужели никто не заметил?
В классе сразу несколько человек закивали.
— Так почему молчали?
Дети переглянулись, а потом одна девочка пожала плечами:
— Ну вы же учительница.
И я прекрасно поняла, что она имела в виду. Учительница написала — значит, наверное, так и надо. А даже если не так, сказать ей об этом при всем классе было как-то неловко, да и спорить с учителем они не привыкли.

Сейчас такое вряд ли пройдет. Недавно писала на доске о каком-то событии, которое длилось несколько лет, и вдруг услышала:
— Елена Александровна, у вас ошибка во второй дате!
Смотрю — так и есть, ошибка. Исправила, сказала спасибо и продолжила писать. И только через пару минут поймала себя на мысли, насколько буднично все произошло. Никто не захихикал, ребенок не мялся пять минут, прежде чем поднять руку, а я не почувствовала, что мой незыблемый учительский авторитет только что пошатнулся.

Еще нынешние дети совсем не боятся показаться странными. Когда я сама училась в школе, да и в первые годы моей работы, дети старались быть как все. Если весь класс слушал одну группу, то она непременно должна была нравиться и тебе. Если все носят челку набок, то и ты шел и стригся так же. Главное — не выделяться.

Помню мальчика из моего класса в начале работы в школе, который очень увлекался насекомыми. Он знал про них, кажется, все и однажды принес показать мне огромную энциклопедию, где половина страниц была заложена бумажками с пометками. Но перед одноклассниками старался о своем увлечении особенно не распространяться, чтобы не засмеяли. Как-то на уроке по Древнему Египту я сказала, что что у нас есть настоящий специалист по жукам и он может много нам рассказать про скарабеев. Но он так на меня посмотрел, что я сразу поняла — лучше замолчать.

А несколько лет назад у меня училась девочка, которая обожала поезда. Не просто любила ездить, а различала модели локомотивов, знала какие-то немыслимые номера поездов и могла по фотографии определить, на каком вокзале она сделана. И она охотно об этом рассказывала. Однажды перед каникулами я спросила класс, кто куда собирается, и она радостно объявила:
— А мы едем в Питер!
— Здорово. В Эрмитаж пойдете?
— Не знаю. Зато папа обещал отвезти меня на Финляндский вокзал!

Я засмеялась, а она совершенно серьезно объяснила, что там есть на что посмотреть. И что мне особенно нравится — остальные дети тоже не увидели в этом ничего необычного. Один тут же начал рассказывать про динозавров, смотреть на которых они пойдут в музей, второй — про какую-то замороченную компьютерную игру, а третий сообщил, что он вообще собирает монеты. Никому не понадобилось доказывать, что его увлечение лучше или взрослее чужого. Они просто уважали интересы друг друга.

А вот знаменитое учительское «Ну что ж, будем сидеть, пока кто-нибудь не признается» за годы моей работы практически перестало действовать. В начале моей работы это был вполне рабочий прием. Кто-то натер мылом доску или разрисовал парту, виновник молчит — оставляешь весь класс после урока. Через пять минут одноклассники начинают сердито оглядываться, еще через пять виновник понимает, что из-за него досталось всем, и обреченно поднимает руку.

Как-то много лет спустя я по старой памяти попыталась проделать то же самое. Кто-то во время перемены написал на доске неприличное слово, признаваться никто не собирался, и я объявила:
— Хорошо. Тогда жду вас после последнего урока, будем сидеть, пока не найдем автора.
И тут одна девочка совершенно спокойно спросила:
— А я почему, Елена Александровна?
— Потому что никто не признается.
— Но я этого не делала.
И вслед за ней заговорили остальные. Они не возмущались, не повышали голоса — просто никак не могли понять, почему должны отвечать за чужой проступок. Но интереснее всего, что автор «послания» все же нашелся — пока остальные спорили со мной, он подошел к доске, взял тряпку и молча стер написанное. Я посмотрела на него, он на меня.
— Ладно, садись. Записываем тему урока.

По моим наблюдениям, сегодняшние дети уже не торопятся, как их родители в том же возрасте, становиться взрослыми. Точнее, казаться ими. Помню как мы старались выглядеть старше и серьезнее: в четвертом классе признаться, что ты еще играешь в куклы или засыпаешь с игрушкой, казалось чем-то невозможным — засмеют. Однажды мама встречала меня после школы, а я, завидев ее, убежала обратно за дверь и сидела там, пока мама меня не нашла. Я попросила ее больше не приходить за мной — ведь я уже большая.
Такими же были и мои первые ученики — уже в четвертом классе они внимательно следили за тем, что им, «взрослым», казалось уже не по статусу. Однажды перед новым годом я предложила написать письмо Деду Морозу, на что получила единогласное «Ну Елена Александровна, мы же не первоклашки!»

Сейчас дети другие. Им нравится быть детьми и играть в игрушки — я нередко замечаю в на переменах плюшевых зайцев, капибар, каких-то существ из современных мультиков, а рюкзаки многих украшают объемные брелоки. И никто не боится, что одноклассник посмеется над ним как над маленьким. Однажды я обратила внимание, что у одного довольно серьезного шестиклассника, которые ездит на все олимпиады по математике, на рюкзаке болтается маленький плюшевый медведь.
— Матвей, какой симпатичный мишка. Подарил кто-то?
— Он у меня с детского сада.
И сказал это спокойно, не боясь, что его кто-то услышит. Я почему-то сразу вспомнила себя в его возрасте: я бы скорее провалилась на месте, чем призналась всему классу, что таскаю с собой игрушку из детского сада.

Впрочем, я бы не сказала, что нынешние дети не самостоятельные: они не боятся спорить с учителем и иметь собственное мнение по таким вопросам, о которых я в их возрасте даже не думала. Просто им не надо доказывать всем и каждому, что они уже взрослые. И, честно признаться, я им даже немного завидую.

Есть, конечно, в нынешних детях и то, что мне не очень нравится. При всей их любознательности они привыкли, что практически на любой вопрос можно за несколько секунд найти готовый ответ в интернете. Как-то на уроке мы говорили о первых государствах, и в конце я попросила детей дома подумать, почему многие из них возникали возле больших рек. Именно подумать — ничего писать или учить было не нужно. На следующий день я раздала листочки и попросила коротко, буквально в нескольких предложениях, написать, к каким выводам они пришли.

Начала читать и уже на третьей работе поймала себя на странном ощущении, что где-то я это видела. Отложила ее, взяла следующую — совсем другой ответ. А еще через пару работ снова попался практически тот же текст. В итоге у меня набралось пять почти одинаковых работ. Я открыла интернет и увидела, что несколько человек просто переписали текст из первой же ссылки.

— Ребята, что я просила вас сделать?
— Подумать, Елена Александровна!
— И вы подумали, что надо просто найти в интернете?
По классу пробежал легкий смешок.
— Вы хотя бы усилия приложили, что ли. А то пятеро переписали прямо из первой ссылки, — с укором сказала я.
Тут засмеялись уже громче.

Конечно, списывали дети и двадцать лет назад — только не из интернета, а у одноклассников, да и слово в слово старались не слизывать. Сейчас готовый ответ лежит в кармане, и иногда мне приходится буквально напоминать детям — прежде чем лезть в интернет, неплохо бы попробовать поискать решение в собственной голове.

Еще я заметила, что нынешние дети гораздо спокойнее признаются, что чего-то не знают. Когда я только начинала работать, вызванный к доске ученик мог пять минут смотреть в потолок, мяться, тщетно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, начинать издалека и надеяться, что я сама подхвачу его мысль. Признаться перед всем классом в незнании почему-то было почти стыдно.

Сейчас с этим гораздо проще. Как-то вызываю мальчика:
— Расскажи, пожалуйста, при каком фараоне была построена первая пирамида?
— Не знаю.
— Хорошо. А когда это было, помнишь?
— Тоже нет.
— А что-нибудь вообще помнишь?
Он немного подумал:
— Ну, там был Имхотеп!
— Уже неплохо. А параграф ты читал?
— Нет.
— Тогда откуда знаешь про Имхотепа?
— Из «Астерикса и Обеликса», — радостно сообщил он.

Я рассмеялась. Вообще их честность, конечно, подкупает. В мои школьные годы, да и двадцать лет назад, дети придумывали какие-то отговорки, вплоть до знакомого всем «собака съела мою тетрадь». А нынешние гораздо чаще даже не пытаются выкрутиться — если не знают, так и говорят.

Еще нынешние дети иногда поражают меня своей чуткостью — они тонко чувствуют мое настроение. Как-то мы с мужем поругались с самого утра, настроение никакое, а впереди аж семь уроков. Первыми у меня были семиклассники — класс шумный, не всегда послушный, частенько приходится делать замечания. Где-то в середине урока замечаю, что мальчишки на последней парте шушукаются — один встал, второй его одергивает. Спрашиваю:
— Дима, что случилось?

Он подходит к моему столу и кладет записку. Разворачиваю, а там: «Елена Александровна, вы сегодня даже не накрасились. У моей мамы так бывает, когда у нее плохое настроение. Не грустите. Я завтра все даты выучу. Артем тоже». Честное слово, я чуть не прослезилась. Вроде еще дети совсем, а замечают порой то, мимо чего и взрослый пройдет. И, кстати, обещание свое ребята выполнили — на следующем уроке оба сами вызвались к доске и ответили на твердые пятерки.

Знаете, я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что некоторые из тех взрослых мужчин и женщин, которых я теперь вижу на родительских собраниях, когда-то сами сидели за партами в моем классе. А еще иногда забавно наблюдать, как у какого-нибудь сегодняшнего ученика я вижу ту же улыбку, что и двадцать лет назад у его мамы или папы.

Наверное, именно поэтому разговоры о том, что «сегодняшние дети совсем не те», меня откровенно забавляют. Современные дети живут в совершенно другом мире, где практически любую информацию можно получить за несколько секунд. Одного того, что я учитель, им уже недостаточно, чтобы считать меня всегда правой. И, пожалуй, это неплохо.

Но они все равно остаются детьми — так же радуются, если вдруг учитель не пришел и урок отменили, даже если любят этого самого учителя. По-прежнему ругаются на перемене и мирятся на следующей и, как и раньше, улыбаются до ушей, когда их хвалят.

Так что дети, можно сказать, и не изменились. Просто мир стал другим.